В конце августа 1978 года, тёплым поздним вечером, я сидел на маленькой кухне нашей хрущёвки и кушал жареного на большой сковородке леща. Я только что вернулся из стройотряда, помылся в ванной, «замочил» всю свою грязную одежду в нескольких тазах и теперь наслаждался домашним уютом, уплетая вкуснейшую, приготовленную моей мамой, хрустящую и приправленную сметаной рыбу. Встретив меня, родители уехали на дачу с ночевкой, планируя подготовить сад к осенней поре. До начала занятий на четвёртом курсе оставалось два-три дня, и я мысленно строил свои планы на завтра, собираясь с утра в институт по поводу расписания и в библиотеку за учебниками.
Я два месяца «жрал» в стройотряде перловую кашу и местную «чугунную» картошку, а потому соскучился по вкусной домашней еде и глотал этого жареного леща чуть ли не кусками. На очередном заходе я поперхнулся и после этого почувствовал в горле острую боль. Чёрт, подавился костью. Надо что-то делать. В то время моих знаний хватило на то, чтобы отломить от «кирпича» чёрного хлеба шмат мякиша и попытаться его проглотить. Проглотил один, второй, третий. Никакого эффекта. Выпил две чашки чая, полоща параллельно горло. Безрезультатно. Я пошёл в зал, по пути вытащив у отца из стола изогнутый зажим Микулича, подошёл к трельяжу, взял в руку фонарик, открыл рот и стал рассматривать свою ротоглотку. Смотрел, смотрел, и в самый последний момент увидел на задней стенке вилкообразную кость, сидящую в слизистой по самую рукоятку.
«Спокойно, Муля, спокойно», - успокаивал я сам себя. Сейчас я открою рот и аккуратно, зажимом Микулича, извлеку эту чёртову, порядком надоевшую кость. Первая попытка, вторая, третья… Параллельно я обратил внимание, что мне становится труднее дышать. Вероятно это от того, что я долгое время стоял с открытым ртом у зеркала, подумал я. Сейчас я немного отдохну, отдышусь и достану это инородное тело. Щас, разбежался. Ни одна из последующих попыток не увенчалась успехом, а, между тем, дышать становилось всё труднее и труднее. У меня началась самая настоящая паника: кровь прилила к голове и стучала в висках, пальцы рук и ног стали холодными на ощупь, а сердце «отплясывало» какую-то известную ему одному чечётку.
Я сел в кресло, собрал в кулак всю волю и заставил себя успокоиться. Было ясно, что дело дрянь и надо двигаться в неотложку. Вызвать «Скорую»? Засмеют. Скажут: студент мединститута подавился рыбьей косточкой, обоср…ся со страха и тут же давай звонить на «03», а у нас тут инфаркты, гипертонические кризы, роды… Какой же из него получится врач, если он из-за банальной ерунды полные штаны наложил?
…В самом конце улицы, на которой я жил, располагался психоневрологический диспансер, в котором, как я слышал от старшекурсников, половину второго этажа занимало ЛОР-отделение РКБ, пребывающей в то время на стадии загородного строительства. Делать нечего. Со свистом дыша, как «паровозик из Ромашково», я медленно оделся, вышел во двор и мелкими шашками, словно паралитик, двинулся к вожделённой цели. Вы не поверите: путь, длиной чуть более километра, я проделал чуть ли не за минут тридцать и, когда переступил порог больницы, мне было уже совсем хреново. Ещё какое-то время потребовалось для того, чтобы преодолеть тридцать ступенек на второй этаж. Я нашёл кабинет дежурного врача, постучал и с трудом сделал последний шажочек.
В большой и светлой комнате, за столом сидел интеллигентного вида мужчина в белом халате и очках и что-то писал. Увидев меня, он встал, подошёл и помог пройти до смотрового кресла. Я в него плюхнулся, еле-еле прохрипел, что подавился рыбьей костью, открыл рот и откинулся назад. Через минуту всё было кончено. Передо мной, на кончике какого-то неведомого мне длинного инструмента, «болталась» злополучная Y-образная кость из спины леща, а дежурный врач внимательно её рассматривал на предмет целостности сквозь толстые линзы очков, отодвинув на макушку лобный рефлектор. Потом сказал, что поскольку уже начался отёк задней стенки глотки, отпустить домой он меня не может, и предложил посидеть какое-то время для динамического наблюдения на кушетке в кабинете. Я согласился, кивнул головой и пересел на козетку.
И тут валом «пошли» больные. Одних привозили на «Скорой», другие, подобно мне, добирались сами, третьих привозили родственники. Я постепенно «раздышался» и, попросив разрешения и надев какой-то белый халат, стал ему помогать. Держал почкообразные тазики и придерживал головы пациентов, подавал инструменты, наливал растворы и накладывал повязки. Я впервые видел такие вещи, которые потом никогда и нигде не видел в жизни, разве что работая на «Скорой помощи». А больные – трезвые и пьяные - всё поступали и поступали. За всё дежурство этот доктор ни разу ни на кого не повысил голос, со всеми разговаривал вежливо и тактично. Закончили мы где-то около девяти часов утра операцией под неведомым пока для меня названием трахеостомия. Неотложка закончилась, врач меня похвалил, поблагодарил за помощь и мы расстались.
По иронии судьбы, в расписании четвёртого курса, первым циклом значились ЛОР-болезни. Я, вместе со своей группой, пришёл в уже знакомое мне здание, поднялся на второй этаж и расположился в учебной комнате. Открылась дверь и вошёл наш преподаватель – доцент кафедры ЛОР-болезней мединститута G – высокий, интеллигентного вида мужчина в очках, вежливый и тактичный… Я знал, что мир тесен, но не знал, что до такой степени! Ассистировать на все демонстрационные операции для студентов и амбулаторный приём больных он брал только меня, а в конце цикла, что-то спросив для формальности, поставил мне отличную оценку в зачётку. Потом, во время моей учёбы, мы ещё не раз встречались с ним на улице и он всегда, улыбнувшись, приветливо здоровался со мной на удивление моим коллегам-студентам. Потом ЛОР-отделение переехало в новое здание РКБ и я потерял его из виду...
Всё-таки, какая это удивительная штука – человеческая память. Сорок лет прошло с тех пор и кого-то до сих пор вспоминаешь с благодарностью и любовью, словно расстался вчера, а кто-то растворился в твоих прошедших годах, словно его и не было никогда.
bogdan-63.livejournal.com/9526519.html
|